«Это был момент крайнего отчаяния». Белорусский журналист рассказал, как туристом поехал в Иран и попал в тюрьму
«Когда вернулся в Минск, жена первый и последний раз видела, как я плакал».
На фоне массовых протестов в Иране журналист «Салідарнасці» под псевдонимом Марк Дзюба вспоминает, как оказался за решеткой в этой стране в 2022 году.
Некоторые обстоятельства событий сознательно не указаны — в связи с потенциальной угрозой для безопасности людей, которые помогали автору в Иране.
Как мне пришло в голову полететь в Иран
В 2010‑х несколько моих друзей и знакомых путешествовали по Ирану, и плохих впечатлений от поездок у них не осталось: это хоть и самобытная, но гостеприимная страна с довольно развитой инфраструктурой. Побывав раньше примерно в четырех десятках стран, в 2022 году я решил, что пора открыть для себя и территорию бывшей Персии.
Косвенно способствовало такому шагу то, что я все еще работал в Беларуси, где продолжались массовые политические репрессии и на южной границе которой шла война.
В той ситуации дезориентации было страшно не в Иран лететь, а жить в родной стране.
Чего я не смог учесть, так это того, что к моменту полета в Иран там уже происходили столкновения между протестующими и силовиками из-за гибели Махсы Амини, задержанной за «ненадлежащее» ношение хиджаба. Но билеты на самолет были куплены до этого, а в СМИ писали, что столкновения идут в основном в провинциях, тогда как в столице Тегеране довольно спокойно.
Когда все пошло не так
Сам по себе Тегеран (дальше которого я решил не рыпаться) меня не разочаровал. Дворцовые комплексы, рынки, мечети — все было интересно.
В тот вечер после насыщенной поездки меня от гостиницы отделяло около 15 минут езды. Солнце клонилось к горизонту, мы остановились на перекрестке на красный сигнал светофора. Сидя на заднем сиденье авто, через левое окно я увидел силовиков (в форме), которые стояли и сидели на площади.
Машинально поднял телефон, но, кажется, сделать фотографию даже не успел. Над правым ухом послышался крик. Когда оглянулся, на меня через окно смотрел разъяренный водитель скутера, а уже через мгновение он кричал тем самым силовикам, показывая на меня пальцем.
Как раз загорелся зеленый, мы поехали. К счастью, я догадался и начал удалять на телефоне фотографии, сделанные за день. Дальше было «кино» в жанре «боевик».
Надо сказать, что с самого утра на тегеранских улицах я наблюдал из окна автомобиля за протестующими, а также силовиками, которые пытались с ними бороться. Это были девушки, которые демонстративно гуляли без платков. Группы парней и девушек по 10—15 человек, которые внезапно появлялись со скандированием лозунгов и бесследно растворялись среди других прохожих при появлении полицейских авто. Силовики на перекрестках и даже выстрелы из помповых ружей в воздух.
Все напоминало белорусские протесты 2020-го. Но я сидел внутри автомобиля. Создалось впечатление: не участвуешь в протестах — не о чем волноваться. Поэтому я хоть и был в тот момент туристом, но, руководствуясь журналистским инстинктом, делал фотографии…
Фото: amnesty.org
Удалил опасные снимки, зашел в папку «недавно удаленные» (таксист затормозил, крик из передних окон), «очистить» — в этот момент дверь рядом открылась, меня вытащили на улицу. Таксист лежал лицом на капоте, возле автомобиля было три мотоцикла и несколько силовиков — но не в форме, а в штатском.
Посадили на мотоцикл, довезли до буса с завешенными окнами, бросили на сиденье. Через полчаса прибыл первый «следователь» — первый, кто знал кроме фарси английский язык.
Я рассказал все как было (почти) и стал давить: чего вы меня задержали?!
Детально перечислили мою наличную валюту — очень обрадовались, когда нашли в кошельке 150 долларов. Пока силовики (представители какой именно из нескольких иранских служб схватили меня — я так и не узнал) вели себя враждебно, но границ не переходили.
Потемнело. Через несколько часов дверь буса открылась: повязка на глаза, наручники на руки. Посадили в легковушку, и мы поехали в неизвестность.
«Путин или Зеленский?»
Скрипнули металлические ворота. Вывели из авто, сняли с глаз повязку — уличный фонарь ударил в глаза. Завели в одноэтажное здание: фотография возле стенки, новый допрос — на английском.
По вопросам («Были ли в США?» и т.д.) было понятно, что во мне хотят «разоблачить» или «кукловода», или «шпиона», или кого-то подобного.
Затем «следователь» подобрел: чай, кофе, вода? Успокоил («телефон проверят, и все»), начал вести разговоры на отвлеченные темы. «Путин или Зеленский?» Ага, подловить меня захотел: Иран же поставил России «шахеды».
— Боится, — кивнул «следователь» коллегам по кабинету. — А я за Зеленского.
Потом было ожидание на скамейке на улице (вся территория ограждалась высокой стеной с охранниками возле ворот).
Подъехала легковушка: двое штатских повезли меня по пустым улицам ночного Тегерана, отказавшись отвечать на любые вопросы. Притормозили возле трех-четырехэтажного ничем не характерного дома. Вошли и остановились сразу за порогом. Новое удивление: к нам спустился человек в одежде, похожей на религиозную — с чалмой на голове.
Разговор между ним и моими сопровождающими получился коротким — все на фарси, я ничего не понял. Снова уже знакомый «участок», только теперь никому до меня не было дела.
Силовики стали разъезжаться по домам, я требовал отпустить меня в гостиницу: предложили выбирать — ночевать в бетонной каморке, похожей на «стакан», или в помещении, устланном коврами. Никакой мебели там не было, но был охранник возле двери. Выбор, как говорится, очевиден.
Заснуть так и не смог: лежал на ковре, снова и снова прокручивал в голове последние события, пытался понять, что происходит и что завтра следует сделать. Всеми силами поддерживал внутри себя надежду. Что самое страшное еще впереди, я и представить не мог.
«Трое лебедят»
Утром «следователь» позвал к себе: «Сейчас снова повезут к судье, говори правду, все будет нормально».
На скамейке на улице нас в ожидании собралось несколько человек. Я не знаю его имени, назовем его «Масуд». Так вот Масуд два раза демонстративно прогулялся мимо нас, постукивая наручниками.
Мой «коллега» по несчастью сказал: это для нас. Я стал успокаивать: не может быть, мы же иностранцы и ничего не сделали.
Когда Масуд пришел с напарником, то из меня и еще двоих сделали «тройку», соединив наши руки наручниками. А дальше… а дальше нас соединили дополнительно, надев наручники на ноги. Я был в центре: моя правая и левая ноги были сцеплены с чужими.
Так, в наручниках и кандалах, нас повели к подъехавшей легковушке, чтобы посадить на заднее сиденье. Наши несинхронные шаги отзывались болезненными уколами не столько в ногах, сколько в душе. Я как будто видел со стороны это одновременно грустное и смешное зрелище: «тройка лебедят» — не иначе…
По дороге я продумывал речь перед судьей, в том числе как уважительно, но настойчиво требовать связаться с посольством Беларуси. В суде Масуд ухмылялся и поглядывал на меня, избегая прямой встречи глазами. Его будто раздражал мой, видимо, все еще спокойный и уверенный вид.
Судью мы так и не увидели. Масуд с радостным лицом выскочил с бумагой из кабинета.
Мы выехали, но от суда повернули не направо, откуда приехали, а налево. Открылись высокие металлические ворота. Я пристально всматривался в окно, пытаясь не потерять надежду. И вдруг увидел — как будто в замедленной съемке: люди в серой робе и с завязанными глазами шли гуськом один за другим.
Если до этого были эмоциональные нокдауны, то теперь был нокаут.
Знакомство с порядком в камере
Когда переодевался в тюремную робу, глаза застилал туман, в ушах шумело, было что-то с пульсом и сердцебиением — проскочила мысль, как бы не получить удар в этом вагончике. Старался глубоко дышать.
Без наручников, но с завязанными глазами, повели на второй или третий этаж, поставили лицом к стенке. Сказалось и долгое отсутствие сна: хотелось лечь прямо в коридоре.
Врачи в медпункте сделали сочувствующие лица, но из их слов следовало, что я действительно совершил что-то страшное, когда пытался сфотографировать силовиков на перекрестке.
Поднялись на следующий этаж, зашел в «камеру» — на меня уставились несколько бородачей… Но мгновенно нашлись те, кто говорит по-английски. «Тебе повезло, что ты попал к нам, а не к другим. Мы — братья». Атмосфера была доброжелательной — без этого было бы в разы сложнее.
«Старший» повел устраиваться в его «комнату» — там был телевизор и только двое соседей. Молодые же настаивали: лучше к ним — хоть тесновато (в комнате их 6), зато весело.
Опишу помещение, которое не знаю как назвать, если не словом «камера». От металлической двери идет короткий коридор. Слева от него несколько «комнат». Первая — отдельный душ/туалет с деревянными почти сплошными дверями. Дальше три «комнаты» без дверей — разной вместительности. В коридоре — холодильник. На полу у каждого свое лежачее место — в человеческий рост, сделанное из сложенных покрывал.
От заключенных я узнал самую ценную информацию на тот момент: мы — в аналоге СИЗО, суда здесь могут ждать как несколько недель, так и несколько месяцев.
За что здесь оказались мои сокамерники? Те, кто захотел говорить, были «политическими».
Я прилег и мгновенно отключился — на три часа. Когда встал — позвали смотреть матч чемпионата Испании по футболу. До конца первого тайма не досидел, все еще сильно хотелось спать. Был в таком душевном состоянии, о котором стараюсь не вспоминать. Это был момент крайней безнадежности.
Сколько мне дадут — года два или больше? Как будет в колонии — с людьми чужой культуры, с которыми даже не поговоришь?.. Жена и сын останутся одни…
Ночью меня разбудили. Повязка на глаза, проход по коридорам, в кабинете сидели двое — кто такие, конечно, не ответили.
Один из них говорил по-русски: «Мы ваши друзья». Доброжелательные отношения, за которыми скрывался новый допрос. Самый въедливый из всех — с акцентом на место работы.
До полета в Иран я подготовил «легенду» (нельзя же было после протестов в Беларуси представляться журналистом из независимого СМИ), но не настолько же детальную… Как будто рассказывал убедительно. «Мы проверим, если сказали правду — с вами все будет хорошо». Ушел с мыслью: «Как вы проверите белорусские компании?..»
Надежда вернулась. Только бы не восстановили фотографии на телефоне… Окно приоткрылось, есть шанс выпорхнуть.
Через несколько часов снова разбудили — на выход. Оглянулся и посмотрел на «братьев» по камере… В том же вагончике вернули одежду и вещи. Назавтра — и телефон.
Ни один человек в Тегеране не узнал, кем я на самом деле работаю, остался для всех исключительно туристом. Свобода наступила почти через двое суток, которые были наполнены таким количеством стресса, что показались мне бесконечным сериалом.
…Когда вернулся в Минск, жена первый и последний раз видела, как я плакал. Два месяца каждое утро, когда просыпался, переживал чувство счастья. Когда через окно пробивались солнечные лучи, подставлял под них ладони.
Затем эмоции стали уходить. В голове количество вопросов сократилось до нескольких. Как я мог быть таким самоуверенным? Почему в первую ночь судья не дал мне «вольную»? И что было бы, если бы не успел в такси удалить фотографии?..
Через полгода появилось чувство, что все, что произошло, случилось давным-давно — или в другой жизни, или в жестком розыгрыше. Но я помню о вас, братья из камеры, и верю, что с вами все хорошо. Позитивные мысли материализуются.
По данным Iran Human Rights, во время протестов в Иране в 2022 году было убито около 500 человек. По состоянию на декабрь 2022‑го по официальным данным только в Тегеране около 400 участников протестов были осуждены к тюремным срокам от 2 до 10 лет. К началу 2023 года в иранских судах было вынесено не менее 25 смертных приговоров, связанных с протестами.
По состоянию на середину января 2026‑го количество жертв жесткого подавления новых протестов в Иране оценивается правозащитниками в 5000 погибших. Реальные масштабы произошедшего еще только предстоит узнать.