Пишет историк Антон Левицкий.
Невозможно начитаться Виталием Силицким. Это как высокого класса сериал, Arrested Development или Community.
Метафора «сериал Силицкий» имеет в данном случае конкретное значение. Силицкий, гражданин и патриот (1972—2011), регулярно писал для широкой публики. В своей публицистике он предложил белорусским интеллектуалам модель участия, которая сочетала доступность письма и академическую строгость рассуждения.
Основной вопрос книги «Долгая дорога от тирании: посткоммунистический авторитаризм в Сербии и Беларуси» [в оригинале: «Доўгая дарога ад тыраніі: посткамуністычны аўтарытарызм у Сербіі і Беларусі»] коротко звучит так: Почему Лукашенко? Почему он сохранил власть, а Милошевич — нет? Почему он побеждал на выборах, а не Гончарик и Милинкевич?
Авторитарная мобилизация: модели для сборки
Прежде всего, указывал Силицкий, причины успеха Лукашенко кроются в логике его системы власти. Первый президент Беларуси действовал суверенно и небанально; «углубление авторитаризма в Беларуси оказалось самостоятельной моделью». Поэтому белорусский опыт достоин внимания в международном контексте: в числе оригинальных стратегий управления «белорусская модель» стала частью истории человечества.
«Превентивный авторитаризм» стремится искоренить саму возможность конкуренции и автономного участия. Политическая деятельность дискредитируется и формализуется, публичная сфера тщательно контролируется, культура становится местом «инвестирования репрессий в будущее» Это сочетается с пресловутым «социальным контрактом», который предусматривает перераспределение выгод (социальное государство) в обмен на пассивную лояльность.
Кажется, поэтому проект «идеологии белорусского государства» изначально был мертворожденным. Белорусская политическая модель не заинтересована в «более сложных механизмах социализации и контроля». Она ассимилирует амбициозность и энергию социальных групп (например, молодежи) через демобилизацию и воспитание циничного прагматизма.
Своим дизайном белорусский авторитаризм выразительно отличается от сербской или украинской модели недемократического правления. Там возможности для оппозиционной политики всегда были шире. Благодаря этому в определенный момент образовался «раскол легитимности»: оппозиция перехватила идейную гегемонию. Милошевич или Кучма больше не выражали «дух времени», выглядели архаично и нелепо.
Отсюда исходила легитимность оппозиции: она имела идейное преимущество и могла рассчитывать на электоральные успехи. Белорусский авторитаризм такой возможности не предусматривал. Частично Силицкий связывает это с характером массовой идентичности — «советской белорускости». Этот нарратив не позволял вызреть антиавторитарному этосу и впоследствии мотивировать им массовую солидарность.
Наоборот, в отличие от Сербии и Украины, где местные национализмы подпитывали демократическое мировоззрение (хотя и не только его), «советская белорускость» была полностью перенята Лукашенко. Она стала пространством не демократичной мобилизации, а авторитарной политики: например, в 1995 году исторические образы «советской белорускости» обеспечили брутальную делегитимизацию и «выключение» оппозиции как «фашистов».
Динамичное самоубийство: оппозиция при превентивном авторитаризме
С 1996 года в Беларуси авторитаризм остался «единственной игрой». Парадоксальным образом сохранению этой ситуации способствовала и белорусская оппозиция. «Недостача стратегического мышления» проявлялась в зависимости от внешних рецептов успеха, неадекватном определении целей и повестки дня.
Силицкий детально анализирует эту ситуацию. Его наблюдения подтверждаются новейшими событиями, например, выборами 2015 года.
Такая деградация оппозиции вызвана, однако, не ее качествами. Она проистекает, опять же, из особенностей политической системы, ключевые параметры которой задаются государством. В этом сплетении причин и следствий первоначальная слабость оппозиции (Силицкий критически отзывается о деятельности БНФ в 1990—1995 гг.) поспособствовала формированию системы Лукашенко, а эта система в свою очередь «заморозила» спрос на демократическую альтернативу, закрыв естественные площадки (политику и публичную сферу), где такая альтернатива могла соперничать с правящей идеологией.
Возможность выхода
Книга Силицкого по-быковски пессимистична. Его прогноз в отношении Беларуси весьма мрачный: режим «корпоративного государства» достиг той степени консолидации, когда его изменение невозможно без вмешательства внешних сил. Финал таких систем, продолжает Силицкий, обычно очень брутален и сопряжен со взрывом насилия.
Этот вывод исследователя указывает на возможности и ограничения, которые готовит теория.
Политология, по Силицкому, — это социальная наука. В «Долгой дороге» теоретический раздел едва ли не самый важный в книге: он кратко и содержательно подытоживает основной текст, поскольку следует из него и одновременно управляет им. Поэтому «Долгую дорогу» можно читать как продолжение какого-нибудь доклада Пьера Бурдьё. Прежде всего это касается основополагающего вопроса: как можно аналитически «ухватить» диалектику между прочностью структуры и дееспособностью акторов («agency and structure in the study of regime change»)?
Силицкий присоединялся к тем исследователям, которые пытались решить эту дилемму компромиссно, признавая и эффективную стабильность структур, и возможность игроков влиять на систему. Ключевые понятия, которыми пользуется Силицкий, развивают этот подход: «залежнасць ад каляіны» (структура), «пераломны момант» (уязвимость структуры) и «майстраванне» (собственно поведение игроков).
Отсюда и скепсис Силицкого в отношении ближайшего будущего Беларуси. Тем не менее, иная перспектива тоже возможна. Не ставя под сомнение ценность работы Силицкого, ее следует просто иметь в виду. Немецкая исследовательница Тереза Бек обосновывает совершенно иное понимание «ежедневного функционирования авторитаризма». Она предлагает рассматривать правление не как систему, а как «динамику опыта». Такая оптика позволяет рассмотреть разнообразие практик сопротивления.
Не каждый акт несогласия имеет целью захват политической власти, утверждает Бек. Некоторые тактики сопротивления и противодействия имеют целью создать «кризис легитимности социального порядка». Это субтильная, глубинная работа, чуткая к способам мышления и восприятия.
Отсюда следует важная мысль. Она легко согласуется с некоторыми суждениями Силицкого: сенсационные, зрелищные «революции» готовятся в каждодневности, в мышлении. В интеллектуальном фундаменте, который в конечном итоге и определяет, как происходят коллективное действие и «борьба за власть, деньги и культурные символы».
Но Бек добавляет к мыслям Силицкого сомнение в способности гуманитарных наук к прогнозированию. Не все видно, не все поддается прогнозированию, говорит немецкая авторша.
* * *
Силицкий написал замечательную работу, адресованную мировому читателю. Поработал с теорией и эмпирикой. Сделал широкие выводы: это не очередное открытие «правды про белорусский народ», эта работа о социальности, о мобилизации и системе правления.
Вместе с тем, это драма о бессилии поколения и «проигранной битве». Это тяжкое, болезненное свидетельство безрезультатности. Человек вырвался не то что с противоположного боку мирового истеблишмента, а вообще из вне его рамок: он писал по-английски, знал обширную литературу, и для немецкого «Aus Politik und Zeigeschichte» он писал из Стэнфорда.
А это ничего не изменило: ни в порядке вещей, ни даже в порядке слов. Поэтому книгу можно прочитать как депрессивный рассказ о поражении определенного габитуса, той стратегии участия, которую Бертольд Брехт назвал «eingreifendes Denken» («обаятельное мышление»). Приблизительно об этом Быков скептически предостерегал: «Переубеждать человека, тем более человечество — напрасное дело. <…> Нет, у меня не может быть таких грандиозных задач».
Впрочем, может, их не было и у Силицкого.
Комментарии