Семь писем с такими признаниями в любви, а вышла замуж за агента КГБ
Любовные письма к 15‑летней ученице Виленской белорусской гимназии Зое Ковш показаны на выставке в Вильнюсе. Необычная история жизни и мизантропии стоит за ними тенью.
Когда Зое Ковш писали эти письма, ей было 15. Чтобы она могла учиться в белорусской гимназии, которых при поляках, как сейчас в РБ, были единицы, в 1925 году ее семья переехала в Вильнюс. Родители купили там дом на улице Летней на Антоколе. После полного тревог детства у Зои началось, на первый взгляд, абсолютно счастливое юношество.
Зоя родилась в 1911 году в небедной семье банковского работника Александра Ковша. Мама Елизавета была из семьи гродненских мещан, ее девичья фамилия была Суровец. Отец — из трудолюбивого крестьянского рода: ему перешел по наследству немалый кусок земли под Волковыском. Но случилась война, и из Люблина их эвакуировали в Рязань, а после в Майкоп.
Только в 1921 году вместе с другими белорусами-беженцами Ковши смогли вернуться на родину. Папа под влиянием военных событий переучился на священника, но в Вильнюсе параллельно будет работать и по своей первой специальности счетоводом.
Экзамены в Виленскую белорусскую гимназию Зоя Ковшанка (так в доброй старой традиции называли девушек: дочь Ковша — значит, Ковшанка; Алоиза из Пашкевичей — Пашкевичанка…) выдержала успешно. Ее семья принадлежала к числу «лучших белорусских семей». 1926 год был моментом, когда можно было вздохнуть после войн, после опасных метаний по российским тьмутараканям, после смен систем и властей. Была работа, была жизнь, светило солнце во дворики возле стен базилианского монастыря.
Правда, абсолютно счастливой семью Ковшов (имею в виду личное, не общественное) можно было назвать только с первого взгляда, но об этом будет ниже.
Следующий, 1927-й, год для семьи Ковшов будет чем-то похож на белорусский 2021‑й для многих современных семей, но в легкой форме.
Белорусскость была сознательным выбором Ковша-отца, делом его души.
В 1927 году в связи с запретом деятельности Белорусской крестьянско-рабочей громады священника Александра Ковша арестуют польские власти, однако в 1928 году он будет оправдан. Вернувшись в Вильнюс, он продолжал заниматься общественной и церковной деятельностью. Он проводил богослужения для белорусских гимназистов в Пятницкой церкви — самой древней православной святыне Вильнюса, основанной еще в XIV веке при Ольгерде (правда, перестроенной до неузнаваемости при Муравьеве). Благодаря усилиям священника, храм был восстановлен и на несколько лет стал фактически единственным местом, где можно было услышать белорусскоязычную службу и проповеди.
На фоне этого всего парни и девушки жили тем самым, чем живут все молодые: они искали любви. От того, как написано письмо, зависело, обратит ли на парня внимание девушка, поэтому — старались, послания те временами — целая драма.
Переборчивая Зоя замуж не спешила. В 1939 году, когда разразилась Вторая мировая, ей было 28 лет. По тем временам это считалось уже очень много для девушки. А тогда стало уже и не до браков. Вильнюс заняли советы, люди, а может, и те ребята, которые искали ее сердца, стали исчезать без следа.
Зоин отец Александр Ковш остался на свободе, но служение в церкви вынужден был прекратить. В 1941 году пришли уже немцы, Ковш поехал в Минск восстанавливать церковную жизнь: перед 1941-м на всю Восточную Беларусь оставалось только две действующие церкви, почти всех священников советы расстреляли. Ковша назначают в Плещеницы. Там его и расстреляют — только уже гестапо за то, что он спасал евреев. Было ему на тот момент 59 лет. Он погиб почти тогда же, когда сгорела Хатынь. От Плещениц до Хатыни километров 25 по дороге и еще меньше — если напрямик.
И вот: отца расстреливают гестаповцы, а его дети, 32‑летняя на тот момент Зоя и 27‑летний Святослав (также в будущем священник), остаются работать на немецкие структуры. Славик — председателем Клецкого повета, а Зоя — юрисконсультом в Белорусском национальном комитете в Вильнюсе.
Может быть, ключ к пониманию такого конформизма — в атмосфере семьи? Сергей Шупа, который квартировал у Ковшанки в 1990-е, рассказывает, что мать Зои — гродненская мещанка — всю жизнь не могла себе простить позорный мезальянс с выходцем из крестьян Александром, в конце 30‑х переписала дом на себя и выгнала о. Александра из дома. Последние свои виленские годы он жил на улице Большой, около Николаевской церкви. Выгнала она из дома и сына Святослава, потому что тот женился на поповой дочери — и тот вынужденно снимал небольшой закуток у Подагелей, также на Летней, за семь домов от «родительского» дома. Не от такой ли надменной матери передался характер и Зое?
В своих воспоминаниях Зоя Ковш оправдывала свой выбор тем, что на этой должности делала что могла — писала прошения к нацистам, добивалась освобождения людей из застенков, даже партизан удавалось ей отмазывать.
В 1944 году Зоя отступила вместе с немцами — теми самыми немцами, которые расстреляли ее отца. А куда ей было деваться? Некоторое время она работала секретаршей у президента Белорусской центральной рады Радослава Островского (а он, кстати, в 1920‑х был директором гимназии, где учились Зоя и ее потенциальные кавалеры).
Воспоминания Зои Ковшанки «Фройляйн из Белорусского комитета» были опубликованы в свое время в восстановленной «Нашай Ніве».
До 1947 года Зоя перебивалась в Германии, даже выехала в лагерь для беженцев в Ваттенштат. По какой-то причине: то ли по наивности, то ли чтобы продать вещи, сама она рассказывала, что по ошибке вышла в туалет не на той станции — вернулась в Берлин, где в 1947 году ее арестовала советская контрразведка и осудила на 10 лет лагерей — десятку тогда давали тем, кого не в чем было обвинить. Для сравнения: упорной Ларисе Гениюш влепили 25.
Из советских концлагерей Зоя Ковш вернулась только после амнистии для политзаключенных, объявленной 17 сентября 1955 года. В Вильнюс она попала только через полгода после смерти матери. Родственников здесь уже никого не было и очень мало — из довоенной белорусской тусовки. Зоя вернула себе дом на улице Летней (Vasaros) 7, купленный и расстроенный в свое время отцом. На момент ее возвращения там уже жили самосёлы.
В Вильнюс возвращались и другие белорусы — узники ГУЛАГа, которые пытались социализироваться в новых, уже литовских условиях, держаться друг за друга. Одним из таких был Александр Кратович. В начале 1960‑х годов 50‑летняя Зоя Ковш выходит за него замуж, познакомил их Адольф Климович. Она не знала, что в лагере Александр Кратович доносил на других заключенных-белорусов, а сам его брак с немолодой Зоей некоторые историки считают частью спецзадания по проникновению в белорусский круг. Его агентурным псевдонимом был «Шквал» и он методично собирал информацию о белорусских деятелях — в том числе о Ларисе Гениюш.
Документальные доказательства этого нашлись, когда Литва открыла архивы советского КГБ.
Агент Шквал и агент Арефьев: как КГБ окружал Ларису Гениюш сексотами, о которых она не могла и подумать
Но и Кратовичу жизнь отомстила. Немощный и больной «Максимыч» под конец жизни был поселен в бывшую комнатушку «для прислуги» с прогнившим полом и лишен какого бы то ни было внимания и опеки. Потому что в доме жили «собачки» — четыре мелкие вздорные дворняжки, которые спали на диванах и заменили пани Зое семью и друзей. Так он в той кануре и умер от рака. От той самой болезни в полном моральном одиночестве и озлобленная на целый мир вскоре умрет и сама адресатка тех любовных писем. Это пишет Сергей Шупа: у него исключительно интересные воспоминания о Зое Ковшанке, о ее дикой мизантропии и мещанском чванстве.
Но при всем своем характере письма те с юношескими признаниями в любви Ковшанка сберегла до конца жизни, и так они попали в коллекцию Виленского белорусского музея.
На выставку стоит сходить, чтобы вчитаться в них, увидеть ту бумагу, те почерки, книги и предметы того времени. Экспонаты, показанные на выставке, дают возможность увидеть, что и как волновало тогдашних белорусов.
Выставка о белорусской жизни сто лет назад, в 1926 году, будет действовать до 18 февраля. Ее можно посмотреть в рабочие дни музея — то есть со среды по воскресенье в 14:00-20:00. Вход на выставку свободный. Музей находится в Вильнюсе на улице Виленской, 20 (Vilniaus g.), вход со двора. А тех, кто не в Вильнюсе, музей приглашает ознакомиться с экспонатами выставки в своем виртуальном хранилище, где можно полистать выставленные книги и поближе рассмотреть письма.
«Через сто лет сделаем выставку о 2026-м», — угрожающе предупреждают музейщицы, заставляя задуматься о том, что же мы кому пишем в наших тредах.
Комментарии
-NN
У нашаніўскай традыцыі мы пісалі органы рэпрэсіўных рэжымаў у арыгінале, без перакладу: КГБ (да 1991 года), НКВД, СС, СД, ахранка, дэфензіва, гестапа і г.д. Увяло такую традыцыю некалі яшчэ пакаленне 90-х. Яны лічылі, што няма падстаў ісці за савецкай традыцыяй, якая лічыла «КДБ» і «НКУС», у адрозненне ад астатніх, сваімі, нашымі.
[Зрэдагавана]
[Зрэдагавана]