«Мне обмотали половые органы влажной тряпкой, подключили провода — и били током», — украинский политзаключенный рассказал про путинский ГУЛАГ
«Один бывший СБУ-шник достал паяльник, говорит: я тебе его засуну». Украинский политзаключенный Геннадий Афанасьев рассказал, как его пытали в России.
В России 26-летнему Геннадию Афанасьеву инкриминировали создание на территории Крыма террористической группировки и приговорили в 2015 году 7 годам заключения.
Его арестовали 9 мая 2014 года в Симферополе. На предварительном следствии он признал вину и дал показания, которые легли в основу обвинений против Олега Сенцова, Александра Кольченко и его самого. На суде Афанасьев заявил, что показания дал под пытками. 14 июня 2016 года его освободили и отправили в Украину.
В интервью он рассказал о тех пытках, через которые прошел в России, и о том, как принял решение отказаться от своих показаний.
«Каждый раз, когда я говорю «я не знаю», они по животу бьют»
— Я шел с фотографией прадедушки на параде Победы, 9 мая. Затем я пошел по центральной улице фотографировать знакомую девушку, и на меня набросились, повалили на землю, это был центр города, остановка автобусная. Заломили руки, начали бить, надели на голову мешок. Люди были гражданские, но очень сильные такие мужчины, я потом узнал, что это спецназовцы с Северного Кавказа. Я успел запомнить двоих человек, у них были маленькие автоматы со сложенными прикладами. И все снимали камеры, много камер, такое шоу устроили.
И что интересно: мне инкриминируют, что я хотел взорвать памятник Вечного Огня. Но меня задержали, когда я как раз возвращался с парада именно от этого Вечного Огня. При мне не было ни взрывчатки, ничего — что я там делал, если я там хотел что-то взорвать?
Я еще успел увидеть, как они в толпе целенаправленно идут ко мне. Бежать нет смысла, они еще жалеют, что никто не убегает — ведь тогда они имеют право стрелять. Меня положили на заднее сиденье машины, сели сверху на меня, мы уехали. Минут, видимо, 15 ехали, меня посадили между ними, начались вопросы: кто такой Сенцов, кто такой Чирны, кто хотел заложить взрывчатку на аэродроме Бельбек, — все эти вещи, о которых я не слышал даже ни в каких СМИ.
И каждый раз, когда я говорю «я не знаю» — они по животу бьют, спирает дыхание, а они говорят, что сейчас поедем в лес, будешь могилу себе копать. У нас тогда многих находили в лесополосах. Валентина Выговского, которому дали 12 лет за шпионаж, действительно вывезли в лес и у могилы расстреливали из пневматического оружия, предлагали сотрудничество. Но меня не довезли в лес, привезли в мою квартиру, они нашли ключи в сумке с фотокамерой моей. Сами открыли дверь, завели меня туда без маски — чтобы панику среди народа не поднимать. Затем снова надели маску, положили на пол на кухне. У меня мать оставила дома йоркширского терьера, пес прыгала там вокруг, не понимал, что происходит.
В это время они конфискацию делали — ничего не нашли. Но украли всю мою фототехнику, украли все мои деньги, украли некоторые документы. Я ничего не подписывал, ничего мне не давали — просто меня повезли в ФСБ, СБУ прежнее, там уже я встретился со следователями — это были три следователя из Москвы, оперативники из Москвы. Они начали психологическое давление, мол, на меня уже дали показания, признайся, мы не ошибаемся, давай сотрудничать и все такое.
«Я думал что всё, меня убьют»
— Ты тогда понимал, что «этот дождь надолго», или казалось, что 15 суток подержат — и отпустят?
— Это Крым был. Я не первый, не последний — я думал, что всё, меня убьют. Я думал, что никто мне не поможет в России. Я молчал, я понимал, что никаких доказательств против меня не может быть, потому что я нигде не засвечен. Да, я публично выступал, давал много интервью, но это не доказательство некоей террористической деятельности. Я понимал, что это бессмысленно.
В течение 5 дней меня били, просто били, била бывшая СБУ, под контролем ФСБ, а главным у них был Бородин. Я всегда был прикован одной рукой к стулу, а другой — к конвоиру с Северного Кавказа.
— Это этнические русские или местные кавказские?
— Русские. Мне запрещено было закрывать голову руками, когда меня бьют, а когда я закрывал голову руками — то меня начинали бить по животу еще хуже. Били рукавицами, били кейсами, надевали пакет на голову, чтобы задыхался. Брали катану японскую в руки, махали — пугали. Развлекались, это для них было как развлечение. Били не всегда: избили-избили — отвели в «стакан» одиночный метр на метр, 2—4 часа я там сидел.
В первый день пришел адвокат их. Там не было никакой тайны, двери были открыты, а за дверью стояли ФСБ-шники. Он спрашивает: тебя бьют? Мне страшно было, я головой покачал. Он говорит: ничего, всех бьют, это нормально. Я, говорит, на пенсию выхожу, это у меня последнее дело, жаль, что оно у меня такое последнее, минимум 10-15 лет получишь, ничего сделать нельзя. Единственное, что он сказал: если ты скажешь, что будешь сотрудничать — то под домашний арест тебя посадят, и это все, вся его помощь. Я подумал, что если меня под домашний арест посадят — то я скорее убегу из Крыма, и говорил на суде — да, конечно, буду сотрудничать. Но Поклонская сделала на суде так, что ни под какой домашний арест меня не отпустили.
Меня отвезли в ИВС, изолятор временного содержания, там могут до 3 суток держать, а меня держали 10. Там нет никакой связи с внешним миром; нет телефона. Это место возле ГАИ в Симферополе, там очень холодно было, хотя это был май. Одежды никакого не давали. Очень поздно давали команду «отбой», чтобы я мог прилечь, а как я прилягу — то каждые пять минут заглядывали в окошко и говорили «Подойди, назови свою статью». Не давали спать, чтобы я был постоянно и усталый, и возбужденный от переутомления. И так десять дней: не спал, не ел, даже бумаги туалетной не было. Когда ко мне подсаживали разных людей — им запрещали со мной делиться, говорили, что все заберут. Конечно, они чем-то делились, но их быстро переводили.
«Один бывший СБУ-шник достал паяльник, говорит: я тебе его засуну»
— Каждый день в 11 меня отвозили в СБУ, там допрашивали, били, я ничего не говорил. От меня требовали показаний против себя, что я хотел поджечь два здания. Меня подняли на второй этаж и начали пытать. Надели противогаз, я тянул воздух и задыхался. Запомнил, что если высосал весь воздух — то противогаз прилипает к тебе внутри. Затем они поднимали шланг и брызгали что-то в шланг… Это все они делали профилактически. Доводили до такого состояния, что тебе уже все равно, ты не хочешь ни жить, ничего — и тогда уже начинали допрос. Я уже понимал, что человек дал против меня показания, меня все равно посадят за решетку. Почему бы не дать показания против себя, чтобы это все закончилось и немного меньший срок получить? Никто за меня бороться не будет. Мне принесли бумаги, я все подписал, отвезли меня в ИВС. А вечером приносят мне еще новые обвинения по делу о подрыве.
И говорят: ну, ты понимаешь, что вы вдвоем не могли такие поджоги делать. Вот есть Кольченко, Сенцов, там много людей по делу идет.
— А ты до того общался с Кольченко и Сенцовым?
— С Сенцовым один раз я разговаривал, по фотографии — может, он какую-то работу предлагает. А Кольченко — он антифа, я просто работал фотографом, не имел отношений с этой субкультурой.
Мне сказали: нужно делать дополнение к тем свидетельствам, которые ты дал — против Олега, против всех остальных. Что интересно: они мне приносили на подпись уже согласованные бумаги. Я отказался, меня сразу начали пытать противогазом, а потом — на следственные действия относительно этих зданий. Там мне просто нужно было поднять руку и куда-то показывать.
Что я хочу еще сказать, что все понятые в этом деле — это были девушки ФСБ-шников. Это я из их разговоров о планах на вечер понял. Первый день мало пытали, а на следующий — снова этой маской, но я уже как-то привык к ней, мне уже как-то безразлично. Тогда мне обмотали половые органы влажной тряпкой, подключили провода — и ток бил. Тогда уже все, я был готов хоть на Порошенко, хоть на Папу Римского — давайте, я все подпишу, только перестаньте бить по половым органам током. Я был морально сломлен. Я не был готов к этому — что меня кто-то задержит и будет пытать. Было очень тяжело, каждую ночь я думал о самоубийстве.
Я до последнего держался. Они меня раздели, положили на пол. Милицейской дубинкой водили по коже где надо, говорили про изнасилование. Один бывший СБУ-шник достал паяльник, говорит: я тебе его засуну, и только потом включу, он начнет нагреваться — ты возбудишься, а потом тебе разорвет зад, и ты никому не докажешь, что ты не такой, тебя будут насиловать в тюрьме постоянно.
«Мне постоянно угрожали, что мать посадят как шпионку»
— Когда уже все было подписано, я стал им не нужен вовсе. Меня отвезли в ИВС — и обо мне забыли на некоторое время. На следующий день после того, как они получили что им нужно, меня перевели в следственный изолятор № 1 в Симферополе. Там не было ни тарелки, ни вилки, тараканы вокруг, клопы — приятное соседство. У меня не было ничего, не было чем есть. Пищи не было, там кормят капустой, но она сильно воняет.
Через дня три меня перевезли в Лефортово в Москве. Там, кроме физического, применяли еще и психологическое давление. Потому что первый раз когда показания дал — то такой разговор: «Ну, ты дал показания — а знаешь, что теперь будет в тюрьме, что с такими делают?» А я не знаю ничего про преступный мир — и начинали запугивать. А моя мать работает в туристическом агентстве «Чудеса света» — и перед входом стоит статуя Свободы американская, из дерева. И мне все время угрожали, что в бизнесе у матери что-то может случиться, то есть, ее посадят или по экономическому делу, или как шпионку — потому что у нее статуя Свободы стоит и она часто ездит за границу, или что-то с ней случиться может… они меня пытали — и я понимал, что они действительно могут это сделать и с ней.
Со мной в Москву вернулись все московские следователи, которые меня пытали. Лефортово — это следственный изолятор в одном здании со следователями ФСБ. То есть они просто выполнили задачу — задержали нас, подвергли пыткам — и вернулись в Москву. Им нужны были доказательства, мол, это якобы группа. То, что режиссер давал задание фотографу, а фотограф — антифашисту и историку — это очень глупо, и поэтому они хотели признание на видео.
Год и четыре месяца я сидел. Там такой следственный изолятор — он не похож ни на что, потому что там нет никакой связи между заключенными. Все сидят, как пожизненно заключенные — не переговариваются. Нет никаких тюремных «понятий» — потому что никто не знает о тюрьме ничего. Там полный вакуум. Камера маленькая — 3 на 4 метра, два человека, туалет перед дверью, он не отгорожен ничем ни от сокамерников, ни от тех, что смотрят, ни от видеокамеры. То есть, ты перед всеми ходишь в туалет. Заглядывают каждые 40 секунд в камеру. Ходят они по одеялу специально постеленному — чтобы не слышны шаги были.
— Но ты видишь, что они заглядывают?
— Если услышу. Там такое резиновое окошко, они все сделали, чтобы не было слышно. Все в устройствах для прослушивания… Главная тюрьма в Москве. Конечно, это все нарушения прав человека. Находясь там год и четыре месяца, я не имел ни одной частной встречи с адвокатом, потому что он работал на ФСБ. Мне приходили письма — только от мамы, я не имел телефонных звонков. Мне просто не отдавали письма — я это уже потом понял.
Все это время я сидел с агентами, которые работали на ФСБ. И они постоянно вели разговоры: и зачем тебе Украина, она тебя бросила, давай показания, которые им нужно, спасай свою жизнь, ты же фотограф, будешь ездить по разным странам — делать «нужные» фотографии, разведчиком таким. С течением времени я научился распознавать такую болтовню и уже не велся на нее. Я все время думал: вот было же много партизан в войну, которые давали показания под пытками, сейчас таких примеров тоже много — но я понимал, что мало просто себя оправдывать — нужно что-то делать, парней спасать.
Конечно, я мог на своем суде это все сказать — но там было два человека: судья и прокурор. Тогда я решил, что буду вести себя так, чтобы не вызвать подозрений. Кстати, я понимал, что, как минимум, после такого моего поступка будет пересмотрено мое дело в сторону увеличения срока, потому что исчезнет «сотрудничества со следствием», из-за которого было смягчение приговора. Я много чем рисковал: это и дольше сидеть, и в худших условиях, и угроза для жизни.
«Решил тогда так: буду смотреть в одну точку перед собой и читать молитвы»
— Но на тебя тогда впервые обратили внимание, о тебе заговорили. Это было оптимальное решение.
— Перед судом — а меня же тогда этапировали в Ростов-на-Дону — мне предоставили свидание, это как метод кнута и пряника. В Ростове ко мне пришел следователь с печеньем, с мороженым, с угощениями, это был оперативник из Москвы, который руководил моим пытками. Он говорил: у тебя важный день, решается твоя судьба, надо дать показания. Дашь показания — поедешь в Брянск, будешь возле дома, в хорошей тюрьме, у тебя будут и свидания, и все-все-все для тебя сделаем, тебя через два года помилует президент. Я все кивал, соглашался, но ничего у него не взял — за что меня потом осудили сокамерники, мол, хотя бы кока-колы попили.
Когда я выезжал из Лефортово — мне дали чемодан, который был заполнен письмами доверху. Там была и книга Тараса Шевченко, и закладки какие-то, и засушенные листики с деревьев — очень многое из этого мира. До сих пор они мне ничего не отдавали, я не знал, что есть какая-то поддержка. Я думал, что я один.
И вот это решение — рассказать все на суде — я принял, думая, что я один. Люди не понимают, что это такое — решать свою судьбу.
Мне тогда подсказывали, что я должен подтвердить показания — а тогда взять 51 статью, мол, я отказываюсь свидетельствовать против себя. Это для того, чтобы адвокаты других заключенных не могли задавать мне вопросы. Причем это следователь ФСБ, он приходил туда, где не имел права находиться. Мы потом с моим новым адвокатом требовали видеоматериалы, чтобы доказать, что он действительно посещал меня перед процессом — но известно: плохо работала камера, мы не имеем права вам предоставлять и все такое.
Меня привезли в суд, а я очень нервничал, не мог разговаривать с правоохранителями. Адреналин. Я решил тогда так: буду смотреть в одну точку перед собой и читать молитвы, и не отвечать ни на какие вопросы. И я пришел в суд, там было три судьи, я смотрел поверх них. На ребят я не мог смотреть — мне стыдно было. Это не передать все словами, это было очень тяжело. Но, видимо, человек должен руководствоваться фразой, что каждый наш шаг сегодня — он меняет прошлое и создает будущее. Там я сказал, что ребят не знаю, что они не виноваты, и я сказал, что я виноват в части, что я поджигал эти здания…
— А ты их поджигал или нет?
— Я их не поджигал, но я хотел признать свою вину, чтобы как-то на себя отвлечь от ребят. Это же хулиганские поступки, это не терроризм… признал, чтобы ребятам было легче. Что мог — то и сделал.
После этого меня привезли в следственный изолятор, где ждали ФСБ-шники. Они не понимали, что происходит, они требовали от меня выступить на публику с речью, что на меня вышли адвокаты Сенцова, Кольченко, что они заставили меня дать такие показания, что на меня было давление. Я отказался.
На следующий день ко мне пришел адвокат Попков, настоящий адвокат. Я ему все рассказал, как было. И как только он уехал, пришли ФСБ-шники, я снова отказался сотрудничать, и они меня очень сильно избили, остались синяки.
И сразу меня перевезли в нормальный такой следственный изолятор. Посадили в камеру, где были 20 человек, осужденные не первый раз, они все были в тюремных татуировках. Следователи хотели сделать так, чтобы, послушав меня, эти люди меня насиловали, били, но они меня выслушали.
Я им сказал: да, парни, меня задержали за мою идею, за мои убеждения. Меня пытали, я не выдержал. Но потом я отказался от своих показаний, я нарушил соглашение со следствием. И теперь мое дело могут вернуть, пересудить меня, и неизвестно что дальше со мной будет — потому что мне обещали, что попросту меня где-то на зоне убьют. И они меня выслушали — и мне поверили.
А еще мне очень помогло — «Новая газета», Быков написал статью про меня, и адвокат принес статью. И я всем показал: вот, смотрите, я не вру. Вот мое дело.
И они сказали: ты порядочный человек, к тебе не будет никаких вопросов. И у ФСБ-шников ничего не вышло.
Комментарии