Лабкович: Я не представлял, во что это на самом деле превратится и что меня ожидает дальше в этой системе
Это разговор о пяти годах, вычеркнутых из жизни, и о возвращении в мир, который изменился. В интервью «Белсату» Владимир Лабкович вспоминает день своего задержания, рассказывает о выдворении без документов, практике «накрутки» сроков в тюрьме, последствиях заключения и о том, как сегодня выглядит жизнь после неволи.
«Они так и говорили, что «у тебя пожизненное»»
— Расскажите о 14 июля 2021 года. Было ли в тот день ощущение, что это история на годы?
— Мы, конечно, предвидели, что наше задержание очень вероятно. Примерно за сутки до этого мы последний раз встретились «весновской» командой, которая тогда была в Беларуси: Алесь Беляцкий, я и Валентин Стефанович. Мы обсудили, как организация будет действовать в случае нашего задержания.
14 июля около шести утра ко мне начали ломиться в дверь силовики. Я сказал им через дверь, что в квартире трое несовершеннолетних детей, что я открою и попросил зайти спокойно, без эксцессов. Они зашли без применения физической силы — это было довольно мягкое начало всего моего почти пятилетнего этапа.
Они сказали, что если я буду вести себя нормально, то останутся только трое сотрудников и двое понятых. Сначала их было очень много — весь подъезд. Но они действительно убрали остальных.
Я предложил отправить детей к бабушке, чтобы они не видели того, что происходит. Они согласились. Дочь сразу все поняла, а мальчики, им было семь лет, спросили, кто эти люди. Я сказал, что это сантехники — якобы ночью прорвало трубу. Они подыграли, сказали, что сейчас все отремонтируют.
Это был последний раз, когда я видел детей. Следующий раз я увидел их уже 17 декабря 2025 года, когда вышел из автобуса в Вильнюсе.
Они не скрывали, что это задержание и что домой я не вернусь. Предложили собрать вещи первой необходимости. На том этапе люди, которые проводили обыск, выглядели настроенными максимально упростить мне будущую жизнь.
Потом следователь сказал, что это надолго и что домой я не пойду.
Но у меня не было ощущения, что это пять лет. Я думал, что это дело недели, максимум месяца. Я не представлял, во что это на самом деле превратится и что меня ждет дальше в этой системе.
— Если вернуться к 13 декабря 2025 года — в какой момент вы поняли, что это действительно какое-то освобождение, а не очередной этап?
— Весь 2025 год был для меня самым сложным за весь этот путь. В 2025 году меня перевели из колонии №17 на тюремный режим. С тюремного режима меня перевозили в СИЗО КГБ, потом в СИЗО №1 в Колядичах, потом в жодинскую тюрьму №8. До этого я был в могилевской тюрьме №4.
И все это время мне угрожали новыми уголовными делами: и делом за организацию экстремистского формирования правозащитный центр «Вясна», и за измену Родине, и даже печально известной 411‑й — нарушение правил отбытия наказания.
Все время мне говорили, что все эти освобождения, которые происходят, что это вообще не про меня: всех освободят, а такие, как я, останутся.
И я действительно не верил. Когда на тебя все время сыплются новые и новые статьи, ты понимаешь, что срок, который тебе отмерен судом, абсолютно ничего не значит, что это фактически пожизненное заключение. Они так и говорили, что «у тебя пожизненное».
Я до последнего момента считал, что это просто такая инфильтрация, перевоз тех, кто считается самым «злостным», в какое-то отдельное место, где таких, как я, будут держать дальше.
Только когда я увидел представителей украинской власти, солдат в форме с украинскими шевронами, когда увидел над зданием погранперехода большой украинский флаг и герб, я понял, что это слишком дорогая декорация для того, чтобы нас просто перевезти в какое-то спецучреждение. Я понял, что это действительно уже передача украинцам.
Де-юре гражданин, де-факто — нет
— Как вы вообще оцениваете ваше «освобождение» в кавычках — это обмен, депортация, освобождение, выдворение?
— Это выдворение из страны. Оно абсолютно юридически незаконно. Гражданин страны не может быть лишен возможности свободно возвращаться в свою страну. Он не может быть лишен документов, потому что государство обязано выдавать ему документы и оказывать за границей юридическую и материальную помощь.
А тут фактически государственные органы де-факто делают тебя не гражданином. Де-юре ты гражданин страны, а де-факто — нет. Государство не просто отказывается тебе помогать — оно вообще отказывает тебе в базовых правах, связанных с гражданством.
Я, например, был выдворен из страны без документов. Из тех 123 человек, которые были освобождены 13 декабря, около двадцати человек были без документов. Это были и медийные личности, и другие люди. По каким критериям отбирали — кого с паспортами, кого без — я не знаю.
— Какие перспективы рассмотрения этого кейса с принудительным выдворением в международных инстанциях — в ООН?
— Это нарушение международных стандартов ООН. Я думаю, что если ООН еще не отреагировала на это, то должна отреагировать. Но нет механизмов, которые могут заставить Беларусь выполнять свои обязательства. Тут Беларусь просто грубо нарушает права своих граждан и грубо отказывается от своих международных обязательств.
Я, конечно, не большой эксперт в международном праве, но мне кажется, что, к сожалению, нет никакого инструмента, где Беларусь понесла бы ответственность за свои однозначно незаконные действия с точки зрения прав человека и международных обязательств, которые она добровольно на себя взяла в рамках системы ООН.
«Перед сном я думаю, что я в тюрьме, и когда просыпаюсь, первая мысль — что я снова просыпаюсь в тюрьме»
— Вы принципиально отказываетесь говорить о том, что с вами происходило в заключении. Почему?
— Я считаю, что еще не время. За решеткой сейчас находится около 1300 человек. Мы должны нести за них ответственность и понимать, что каждое наше слово отзывается давлением на них. И оно действительно мешает возможности того трека, который я очень поддерживаю, который сейчас проводят американцы, потому что самое главное сейчас — освободить людей.
Моя ситуация не уникальна. К сожалению, все люди, которые прошли через эту мясорубку, действительно подвергались пыткам — как физическим, так и моральным. И то, что с нами происходило, было чрезвычайно тяжело. Это все еще слишком близко, поэтому я прошу еще времени и паузы.
— Влияние каких последствий заключения на ваше здоровье вы сейчас чувствуете сильнее всего?
— Конечно, мое пребывание за решеткой не прошло без следов. Здоровье мое сейчас неважное. Последний месяц я фактически только и занимаюсь тем, что каждый день хожу в больницу, прохожу обследования — все заканчивается лечением. Хронические заболевания — у меня язва, и она очень дает о себе знать.
Надо сказать, что и ментальное здоровье не осталось без следов. Мне до сих пор очень тяжело. Я все время, как говорю, засыпаю и просыпаюсь в тюрьме. Перед сном я думаю, что я в тюрьме, и когда просыпаюсь, первая мысль — что я снова просыпаюсь в тюрьме. Это, конечно, психологически довольно тяжело.
— Как бывший политзаключенный и как правозащитник скажите, какая помощь политзаключенным нужна в первые месяцы после освобождения?
— Мне кажется, что все очень индивидуально. У кого-то может быть совсем плохо со здоровьем, и вопрос стоит фактически о спасении жизни. У кого-то со здоровьем может быть значительно лучше, но реабилитация и лечение все равно могут тянуться довольно долго.
Самое главное — это все же моральная и психологическая поддержка. Тепло, забота, внимание, чтобы человек не оставался наедине со своими мыслями. Мне в каком-то смысле проще, потому что я приехал в Вильнюс, где меня ждет семья — мои дети, моя жена. Но большинство людей находятся в совершенно другой ситуации.
Они оторваны от своих родных, которые остались в Беларуси, и есть большие проблемы даже с тем, чтобы увидеться с ними. И таким людям действительно очень нужна психологическая поддержка и помощь в том, чтобы выйти из этой личной драмы, в которую они все попали.
Пять лет для детей — это целая эпоха
— Как вы переживали разлуку с семьей? Что оказалось самым трудным?
— Самым трудным являются мысли о детях и о жене, забота о том, как они. И действительно — это взросление детей. Например, для нас, взрослых, пять лет — это большой срок, но мы с вами за эти пять лет не очень изменились.
А для детей пять лет — это целая эпоха. Это реально огромный разрыв. Моей дочери было 13 лет, когда я сел за решетку, а когда я вышел, ей буквально через неделю исполнилось 18. Это уже совсем другой человек. Я реально заново с ней знакомился. Мы оба заново знакомились друг с другом. Она меня еще помнит, а я ее 18‑летнюю никогда не помню, потому что для меня жизнь была на паузе.
Для меня очень сильным впечатлением было, когда на свое 18‑летие дочь вечером предложила, чтобы мы только вдвоем сходили по ее любимым кофейням и барам в Вильнюсе. И вот я с уже взрослой дочерью ходил по кофейням, она угощала меня разными напитками, и я понимал, что ей уже 18 лет, что уже можно. Это было такое настоящее новое знакомство со своими родными.
С мальчиками немного проще, потому что им было семь лет, сейчас им 12, и они еще не лишились этой детскости. У них много осталось того, что позволяет мне быстрее наладить с ними коммуникацию. Мы сейчас учим уроки, читаем книги, обсуждаем ситуации, книги, фильмы.
Сейчас все мое время — это забота о семье и о детях, потому что я правда чувствую себя во многом виноватым. Им было очень тяжело. Моя жена пережила тяжелейшие испытания, в том числе когда сама какое-то время была за решеткой. Я понимаю, как это было детям — для них это была трагедия остаться одновременно и без матери, и без отца.
Поэтому я очень стараюсь сейчас нагнать это время. Все свое свободное время посвящаю детям. Раньше значительную часть моей жизни занимала общественная деятельность, сейчас, пока есть возможность и пока коллеги считают, что мне нужен долгий путь восстановления и лечения, у меня больше свободного времени и я провожу его с семьей.
— На пресс-конференции с бывшими политзаключенными в декабре прошлого года в Вильнюсе вы говорили, что вашей дочери исполняется 18 лет и вас больше всего волновало, что ей подарить. Вы решили этот вопрос?
— Знаете, я был поражен. После этого мне начали писать десятками, почти под сотню предложений — что подарить 18‑летней девушке на день рождения. От совершенно разных белорусов, которых я, к сожалению, даже не знаю. Я им за это очень-очень благодарен.
Мы с дочерью решили, что это будет новый телефон. Ну и, конечно, то, что нужно девушке, особенно если ей 18 лет и если уже начинаются такие отношения с ребятами, — косметика. Я в этом ничего не понимаю, она сама выбирала.
— Насколько массовой на самом деле является практика «накрутки» по 411‑й статье (злостное неподчинение требованиям администрации исправительного учреждения) изнутри системы?
— До того как попал за решетку, я не представлял масштаба трагедии со статьей 411. Мне казалось, что по всей стране это два-три случая и что это касается в основном агрессивных уголовников, которые открыто противостоят пенитенциарной системе.
На самом деле это имеет абсолютно ужасные масштабы и касается не только политических, но и уголовных заключенных. Это реальная фальсификация. Сначала фиксируют мелкие «нарушения» — не застегнута пуговица, не поздоровался. Потом их накапливают. Либо, как в тюрьме № 8, — больной человек не сделал в определенное время утреннюю зарядку. За это его признают злостным нарушителем режима и «докидывают» по 411‑й полтора, а то и почти два года.
Например, в жодинской тюрьме № 8 на тюремном режиме находится около 50—60 человек — и политических, и неполитических. Из них только за 2025 год девять человек были привлечены по 411‑й статье. Девять — это фактически каждый четвертый или каждый пятый.
Им навешивают новые нарушения, они остаются в тюрьме с новым сроком, а после перевода в колонию строгого режима их начинают «раскручивать» снова. Этот конвейер абсолютно непрерывен. Есть случаи, когда люди получали 411‑ю статью по 10—12 раз, у политических заключенных бывает по пять таких эпизодов.
В результате человек чувствует полную беззащитность и отчаяние: весь срок превращается в бесконечное заключение. Это условия пыток, которые очень сильно ломают людей.
Поэтому в рамках переговоров важно не только добиться освобождения людей, но и прекращения репрессий, чтобы не появлялись новые политические заключенные, а также отмены таких извращенских практик.
— Вы раньше говорили, что правозащита стала сильнее, но эмиграция все усложняет. В чем сейчас главные трудности и вызовы?
— У нас нет усталости от того, что все это не останавливается. Мы будем помогать все время. Это наша миссия и наше призвание. С момента создания «Вясны» в 1996 году — скоро 30 лет — мы всегда действовали в режиме то больших, то малых репрессий и все время защищали и вытаскивали людей, которые являются политическими заключенными. Это было и остается миссией нашей организации.
Но самые тяжелые моменты работы за границей — это, конечно, отрыв от реальности. Очень важно оставаться в реальном поле, в поле белорусских потребностей. И тут ключевое — получение информации изнутри страны.
Много людей, которые раньше могли рассчитывать на нашу помощь, сейчас остаются беззащитными, потому что в условиях эмиграции мы фактически не можем им помочь. И, конечно, сбор информации. Мы понимаем, что список политических заключенных, который публикуется, неполный, и мы это признаем. Но не потому, что мы плохо работаем, а потому, что чрезвычайно трудно добывать эту информацию.
Поэтому этот разрыв между страной и нами — это один из основных вызовов, особенно когда идут процедуры освобождения, чтобы никого не забыть.
— Много людей боятся сообщать о своих родных, которые осуждены по политическим статьям.
— У нас есть случаи, когда люди сообщали нам о своих родственниках, которые находятся в местах лишения свободы и безусловно являются политическими заключенными — по их статусу нет никаких сомнений. Но мы не можем озвучивать и вносить эти фамилии в списки, потому что это категорическое требование близких родственников.
Я считаю, что такое требование не очень верно, так как оно создает трудности в переговорных процессах. Если фамилия не звучит, про человека могут действительно забыть. Но мы понимаем людей и стараемся, чтобы такие фамилии все же фигурировали в тех или иных формах, в том числе в обменных механизмах.
— У вас есть приблизительные оценки, сколько реально может быть политзаключенных в Беларуси?
— Я думаю, что как минимум 200—300 человек у нас не попадают в официальные списки. Как минимум.
«Не отчаиваться»
— Если бы вы могли обратиться к трем аудиториям — к тем, кто остается за решеткой, к белорусскому обществу внутри страны и к международным акторам, которые ведут переговоры, — что бы вы сказали каждой из них?
— Тем, кто сейчас находится за решеткой, я бы сказал: не отчаивайтесь. Скоро мы обязательно обнимемся. Последнее время всегда самое тяжелое. Надо стиснуть зубы и главное — не отчаиваться. Потому что я, как человек, который там был, знаю, что самое плохое состояние — это состояние отчаяния.
Тем, кто внутри страны, я бы пожелал того же самого — просто не отчаиваться. Все может поменяться, и я на это очень надеюсь, что мы с вами тоже обнимемся.
Тех людей, которые ведут переговоры, я бы тоже попросил, понимая, насколько это тяжело, так как с той стороны переговорщики довольно сложные, — тоже не отчаиваться и продолжать, продолжать разговаривать. Потому что нет ничего важнее судеб и жизней людей. Больше нет абсолютно ничего, что имело бы значение — ни санкции, ни другие политические мотивы — по сравнению с нашей ответственностью за судьбы и жизни людей, которые сейчас находятся за решеткой.
Владимиру Лабковичу 47 лет, он юрист и правозащитник «Вясны». Был задержан 14 июля 2021 года вместе с Алесем Беляцким и Валентином Стефановичем. 3 марта 2023 года получил 7 лет лишения свободы по обвинениям, в том числе в «финансировании групповых действий, грубо нарушающих общественный порядок» и «контрабанде». 13 декабря 2025 года Лабкович был освобожден и принудительно вывезен из Беларуси в Украину среди других 123 политзаключенных, после чего выехал в Литву.
«Мама, давай напишем заявление в милицию, он меня уже достал». Мать школьника из Бреста, покончившего жизнь самоубийством, рассказала о травле сына2626
Комментарии