Суворов — не герой, а Муравьёв — вешатель. Зыгарь объяснил россиянам историю Беларуси от Рогволода до Куропат без московских мифов

Полоцк как альтернативная линия истории Древней Руси

Зыгарь начинает с удара по привычной для россиян модели: пока их учебники зациклены на Рюрике, он выдвигает вперед личность полоцкого князя Рогволода, которого называет одним из основателей белорусской государственности. Полоцк в его изложении — не провинция, а самостоятельный центр, который соперничал с Киевом.

История Рогнеды и Владимира подается автором не как поэтическая легенда, а как «фрейдистский сюжет» про насилие и политическую месть. Зыгарь акцентирует на том, что приход в Полоцк Владимира Красное Солнышко, вокруг которого сейчас выстроен культ в России, убийство отца Рогнеды и насилие над ней самой стали точкой отсчета для двух разных династий.

Полоцкая линия, через Изяслава, который стал на сторону матери, подается как старшая и независимая, что три столетия оппонировала Киеву — «политическому предшественнику современной Украины».

Фигуру Всеслава Чародея Зыгарь описывает через неожиданный образ — «оборотня в погонах». Автор объясняет: это не про мистику, а про невероятный политический дар перевербовывать противников и менять стратегии быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Именно при нем Полоцк, по словам писателя, стал третьей по величине столицей Руси.

Киевское восстание 1068 года Зыгарь объясняет через современные реалии: «гражданское общество поднимает восстание против коррупции и некомпетентности великокняжеской семьи». Так освобождение Чародея из тюрьмы и его избрание князем по воле народа делает белорусского князя символом ранних демократических процессов в регионе.

ВКЛ — региональная сверхдержава

Переходя к периоду Великого Княжества Литовского, Зыгарь с иронией разоблачает москвоцентричность российской исторической науки. В то время как Москва оставалась «оккупационной администрацией Золотой Орды», ВКЛ стало одним из самых развитых и свободных государств Европы.

Павялічыць

Автор акцентирует внимание на том, что приход Миндовга не был оккупацией славян:

«Князь Миндовг, его семья, его войско говорят на балтском языке, однако абсолютное большинство населения государства — славяне. Их язык тогда называется «русский язык». В сегодняшней историографии его называют старобелорусским. Именно на этом языке ведутся летописи, составляются законы, пишутся грамоты и ведется все делопроизводство».

Зыгарь с иронией проходится по российской исторической мифологии, где центральное место занимает Ледовое побоище.

По его мнению, если бы российские пропагандисты знали историю, они бы ссылались на Грюнвальдскую битву, так как именно она была «идеальной иллюстрацией придуманного ими вечного противостояния России и Запада».

С одной стороны — войско Витовта, значительная часть которого говорила на старобелорусском языке, с другой — Тевтонский орден как символ германской экспансии. 

Интеллектуальных лидеров той эпохи Зыгарь подает через максимально близкие современнику аналогии. Изобретение печатного станка сравнивает с сегодняшней «революцией мобильных телефонов и искусственного интеллекта», которая полностью изменила способы передачи информации, а Франциска Скорину называет «Гутенбергом Восточной Европы».

Павялічыць

Не меньшее восхищение у автора вызывает Лев Сапега, которого он называет «Томасом Джефферсоном средневековой Европы». Статут 1588 года описывается как один из самых прогрессивных юридических документов мира, где за два столетия до эпохи Просвещения было закреплено верховенство права.

Зыгарь акцентирует внимание на том, что Беларусь уже тогда имела высокую правовую культуру и законы создавались «не для короля, а для отечества», чтобы господствовал не монарх, а закон.

Москва — главный антагонист белорусской истории

Раздел про конфликты с Москвой в XVII веке в ролике Зыгаря самый бескомпромиссный. Автор подробно останавливается на кампании царя Алексея Михайловича 1654 года, которую он описывает как катастрофу национального масштаба для Беларуси.

Центральной точкой становится «Трубецкая резня» в Мстиславле: Зыгарь напоминает, что город был полностью уничтожен, погибло около 15 тысяч жителей, а немногочисленных выживших гнали в качестве рабов вглубь московских земель.

Еще более мрачным для российского зрителя выглядит рассказ про захват Вильни в 1655 году: столица ВКЛ горела 17 дней, были разграблены все костелы, монастыри и типографии, исчезли неоценимые архивы и библиотеки.

Особый акцент Зыгарь делает на религиозном парадоксе: большинство жителей Вильни в то время были православными, но для московских стрельцов, казаков и татар это не имело никакого значения — они не считали местных единоверцами.

Автор сравнивает эти события с набегами крестоносцев, замечая существенную разницу: если рыцари-католики нападали на православных сознательно, то здесь насилие было абсолютно иррациональным и лишенным религиозной мотивации.

Итог этой войны автор подытоживает страшной цифрой — погибло около 40% населения региона. Зыгарь добавляет, что следом идет тотальная полонизация и официальный запрет старобелорусского языка в государственном делопроизводстве в 1696 году.

Не менее критично Зыгарь оценивает следующее столетие, упоминая приказ Петра I сжечь Могилев в 1708 году.

Автор открыто говорит, что к середине XVIII века Речь Посполитая практически перестала существовать как великое государство из-за «издержек демократии» — отсутствия «твердой руки» и вертикали власти, чем и воспользовалась Екатерина II.

Разделы Речи Посполитой и аннексия белорусских земель Россией подаются не как «воссоединение», а как насильственное поглощение, которое встретило отчаянное сопротивление.

Аннексия белорусских земель Российской империей в конце XVIII века подается в фильме через острое противостояние двух антагонистов — Тадеуша Костюшко и Александра Суворова. Зыгарь рисует Костюшко как героя борьбы за независимость, который прошел через войну в Америке под командованием Джорджа Вашингтона и пытался перенести этот опыт на родину.

Павялічыць

Автор делает принципиальное замечание для российского зрителя: «Для белорусской исторической памяти Суворов, конечно, никакой не герой, а явно отрицательный персонаж».

Зыгарь без купюр описывает штурм предместья Варшавы, где солдаты Суворова убили около 15 тысяч человек, преимущественно гражданских, и упоминает циничную награду полководцу — имение в Кобрине, на той самой земле, которую он только что «замирил» кровью.

Подобным образом Зыгарь деконструирует и миф про «Отечественную войну» 1812 года. Для российской традиции это патриотический эпос, но для жителей тогдашней Беларуси это была «чужая война», где обе армии — и Наполеона, и Александра I — действовали как оккупанты.

Автор напоминает, как французские войска забирали последнее зерно и жгли дома, а российские и казачьи отряды уничтожали мельницы и казнили смертью всех, кого подозревали в сотрудничестве с врагом. В результате Беларусь в очередной раз превратилась в выжженную землю.

XIX век в изложении Зыгаря — это время системного и безжалостного истребления белорусской идентичности. Автор подробно описывает политику Николая I, который после восстания 1830 года начал тотальную русификацию: закрытие Виленского университета, который был интеллектуальным сердцем региона, отмена Статута ВКЛ, полное вытеснение старобелорусского языка из официального употребления и ликвидация униатства.

Рождение нации

Кульминацией сопротивления империи в XIX веке в ролике Зыгаря становится восстание 1863—1864 годов и фигура Кастуся Калиновского. Автор выделяет его как первого политика региона, который сознательно обратился не к шляхте, а к народу, издавая «Мужыцкую праўду» на простом языке.

Зыгарь цитирует его предсмертные «Лісты з-пад шыбеніцы» и знаменитое «Я паміраю, каб вы маглі жыць», называя этот текст одним из ключевых документов белорусской истории.

Павялічыць

Антиподом Калиновского выступает генерал-губернатор Михаил Муравьев с прозвищем «Вешатель». Зыгарь приводит характерную циничную цитату Муравьева: «Я не из тех, кого вешают, а из тех, кто вешает», — и описывает его кампанию запугивания как последовательный этноцид: через запрет белорусской латинки, закрытие школ и насильственный перевод униатов в православие.

Следующий этап — рождение современной белорусской нации — Зыгарь тесно связывает с газетой «Наша Ніва», которая начала выходить в 1906 году. Он подчеркивает, что это была не просто газета, а масштабная «культурная программа для новой нации», которая формировалась усилиями Луцкевича, Купалы и Коласа.

Особенно важный для российского зрителя акцент автор делает на социальном происхождении этой элиты: почти все они были потомками обедневшей шляхты, которые в молодости говорили по-польски, но после сознательно выбрали белорусский язык. Этот процесс интеллектуального выбора привел к объявлению Белорусской Народной Республики в марте 1918 года.

Павялічыць

Хотя Зыгарь называет БНР скорее символическим шагом, он признает ее важнейшим прецедентом для белорусской независимости, который большевики клеймили как «контрреволюцию», а польские социалисты — как «буржуазный сепаратизм».

Завершается видео рассказом про трагический финал белорусского возрождения в составе СССР. Зыгарь описывает короткий период коренизации 1920‑х годов, который сменился кровавым сталинским террором. Ключевым моментом для него становится Ночь расстрелянных поэтов в октябре 1937 года, когда за одну ночь НКВД уничтожила весь цвет белорусской литературы и науки.

Автор проводит прямую линию от этих расстрелов до Куропат, называя их самым страшным местом массовых захоронений. Именно с расследования про Куропаты в 1988 году, по мнению Зыгаря, началась перестройка и «гласность» в Беларуси, когда независимые журналисты открыли обществу правду про то, как империя пыталась окончательно решить «белорусский вопрос».

История, говорит Зыгарь, которую Россия пытается присвоить или забыть, всегда возвращается через такие страшные находки как Куропаты, заставляя новые поколения наконец посмотреть на себя со стороны.

Видео Михаила Зыгаря становится важной прививкой от имперскости для российской аудитории. Даже при наличии определенных пробелов общий посыл очевиден. Автор показывает Беларусь не как провинцию империи со столицей в Москве, а как самодостаточную европейскую нацию с глубокими демократическими корнями. 

• 61
• 1
• 0
• 1
• 0
• 0
• 0
• 1